Форум ЧЕРНИГОВЦЕВ

Гришковец в Чернигове

Mescalito — Sat, 12 Oct 2013 00:03:48 GMT

Давно гуляла мысль: "Надо попасть на Гришковца, для галочки". Но так складывались обстоятельства, что в Киев дорого, года три назад больше 1000 нужно было отдать за место. Было принято решение типа, вот приедет в Че, тогда и пойду, ну тут уже от себя самого деваться было некуда.

Публика была разношерстная, были и настоящие поклонники, была бАгема нарядная, кто-то барышню привёл ради... ладно, не о том речь. Стыдно за наш город. Несмотря на все замечания, 5!!!!!!!!! телефонных звонков, на 4 из которых прерывали нить спектакля (я понимаю, что для быдла разницы никакой они для понта пришли) - и нить просто ускользала, и настроение менялось, приходилось перенастраиваться и опять вникать в суть, спасибо вам, вы бл… отличились бл…, молодцы бл…, как говорят на флоте, насколько я понял. Нужно отдать Евгению Валерьевичу должное, он из этих ситуаций выходил с юмором, чем очень веселил зал, тонко троля этих "людей".

Наш город умеет показать себя с худшей стороны, если когда-то в Брянске 100500 лет назад мне сказали: «Ты из Чернигова? Капец, да у вас там все еб…е!!!» Это был просто фестиваль и такая реакция-штамп, но суть не в том.

Самое противное и отвратительное, что среди всей бАгемы, которая сидела в первых рядах, нашелся - угадайте кто? А кто был, тот знает. Сухомлин! Здорово его Женя тоже протроллил по-поводу хождений по залу. Ты куда пришел, в театр или дела свои решать, нагло и громко возвращаясь на своё место, хозяин мира ёпт.

Тем более, пройди тихо, чтобы никто тебя не заметил – неееееее, я же быдло. Черниговнянин звучит гордо! Он тоже телефон в театре не выключает, подумали все, и человек 700 подумали блин.

Но при чём тут один несчастный человек, он просто так воспитан и такие ценности, но он не один просто один из показателей. Элита умерла в Сибири или уехала за границу, когда дядюшки Ленин-Сталин формировали идеологию страны, теперь пожинаем плоды безразличия ко всем, стремление к деньгам или полное отсутствие таковых по своей сути.

Подведя черту, хочу сказать, что Гришковец молодец, я испытал истинное удовольствие от его работы как с залом, так и на сцене. Жаль, что у нас профессиональные музыканты идут на улицу, хоры расформировывают, "все" слушают недомузыку и читают недокниги, а быдло идёт на Шатунова, Моисеева - и не выключает телефоны в театре.

культовое кино 80-х

jack_pots — Wed, 03 Jun 2009 03:25:07 GMT

http://www.intv.ru/v/b1srdIDyFo&playNow=1

вот и свиделись, деда

jack_pots — Sat, 09 May 2009 19:38:31 GMT

александрплатц, полный туристов. сажусь в двухэтажный автобус, на второй ярус, вперед.
в сумке булькнуло. я глянул на нее и усмехнулся. как он обрадовался. землячок... наварил десять евриков
автобус мягко отплыл ровно в 03 минуты и принялся проявлять чудеса вождения на широких, но запруженных улицах гдр-ровской части берлина.
промелькнули старушки, чистенькие, хоть прямо сейчас в гроб. угрюмый немчик лет семи тянул на себе белющий футляр с виолончелью.
что-то я злой. остынем. и сумка булькнула в ответ моим мыслям.

промелькнули знаменитые здания и комплексы, сады, канал.
а до этого автобус, словно гигантская лодка, чуть качнувшись, лихо промахнул унтер ден линден. жаль, что мне это пох.
все близилась и близилась моя цель.
и вот я выхожу возле заветного леса в центре фрицевской столички.

в начале сентября берлин - рай.
жаль, что мне не приехать было в мае, жаль...

иду по траве, идеально зеленой.
разуваюсь. впереди уже маячит.

вот он. с этой лужайки прекрасный вид на серую громадину, не додавленную 60 лет назад.
роняю сумку на траву. прислушиваюсь - нет только снова булькнуло.
размещаюсь под деревцом. мне не нужна тень. но опора не помешает.
пока я крепок, но мне предстоит серьезно напиться здесь.

перво-наперво достаю стакан. боже, как трудно было объяснить вильгельмине, что мне нужен обыкновенный стакан системы мухиной, граненый. гранчак.
но она нашла, молодец. хорошая девочка. чудный бутафор.
ля, они все здесь хорошие, тока срать не просятся.
ставлю стакан, извлекаю черный хлеб, отрезаю горбушку.
наклоняю сумку - и не доставая бутылку, наливаю водки, половинку.
нахлобучиваю горбушку.

ну что, капитан пурич, как старший по возрасту - а я старше тебя, деда, мне 45 против твоих 23-х - предлагаю выпить за победу.
смотрю на твою работу, на каменюку в стеклянной банке.
мне нравится.

полицай косится на меня, но разговаривать самому с собой не возбраняется.
хлебаю родное водло немиров я прямо из сумки, из горла.
стакаша деда ему не видно.
отвали, фриц.

вторую выпили с ним за прабабку мою, мамонтову агриппину кирилловну, царство небесное.
он тещу любил, я знаю.
поговорили о доме, рассказал ему о наших всех.

потом хотел сказать третий тост, но пришлось чуть поплакать в траву.
в йобаную немецкую траву, куда он упал ночью с 8 мая на 9-е.
пля.

набрал земли в кулек.
допил водку и пошел в сторону с-бана.
далековато, но мне сейчас это на руку.

ах, берлин.
был бы ты проклят, но дед мой лежит в твоей земле.
хрен с тобой.
живи

готовимся к выставке

jack_pots — Sun, 22 Mar 2009 23:38:57 GMT

вчера прошло очередное занятие кружка лепки. ходят дети 10 -12 лет, а также несколько девушек вполне взрослых. лепим из пластики (полимерная керамика) зверушек, круглых и рельефных, которые с помощью магнита могут висеть на холодильнике. или на сейфе, смотря кто где больше времени проводит. занятия бесплатные, пластику пока я покупаю сам. все планирую привлечь родителей, но, как до дела, посмотришь на детей, которые приходят – и понимаешь, что не стоит. они очень хорошие, они талантливы и с ними интересно. но мелькают детали… короче, есть у них проблемы, в жизни, дома.

занимаемся мы в помещении общественной организации «сузір’я». помещение – комната в подвале жилого дома на улице сережникова. прежде я вел кружок в помещении общественной приемной организации «за чернигов» на улице войкова. перемена помещения была вызвана несколькими причинами. меня из организации сократили. количество детей в кружке росло, нам стало тесно. кроме того, атмосфера присутственного места не является идеальной для … образотворчества. нужна более демократическая обстановка, ближе к мастерской. ее мы и обрели в подвале на улице сережникова.

на прошлой неделе мы начали готовить экспозицию для выставки, провести которую планируем в мае – начале июня. дети загорелись страшно! да и взрослые тоже. правда, вчера пластика закончилась. но у меня есть неделя, ожидается выплата гонорара, думаю, к субботе пластику привезу.

каждое занятие заканчивается обедом, который готовит здесь же, на маленькой кухоньке, снабженной электроплиткой, баба катя. до этого, она, кстати, лепит вместе со всеми. каждую субботу она успевает слепить парочку ни на что не похожих, очаровательных и выразительных зверушек. обед – это ароматная каша, сок, газировка, конфеты и печенье. обед важен, его ждут не меньше, чем лепку. может быть поэтому, когда мне говорят, что шефы организации «за чернигов» (откуда крупа и подсолнечное масло для обедов) числят кружок лепки в своих проектах, я даже не обижаюсь. ладно, пусть числят. спасибо им за продукты.

кружок существует четыре месяца. за это время произошло много положительного. сотрудница «за чернигова» катя вначале должна была приходить в субботу, открывать приемную для работы кружка и следить за порядком. а теперь она сама залихватски лепит, очень много помогает детям своими объяснениями и стала замечательной помощницей. если я заболел, или не могу быть по каким другим причинам, я спокоен. теперь и не знаю, как кружок мог бы работать без нее.

на фото – несколько работ прошлой субботы.

НАЧАЛО

jack_pots — Fri, 20 Mar 2009 01:39:03 GMT

В начале. В начале. В начале всего.
Вначалевначалевначалевначалевначале…
В-н-а-ч-а-л-е. ВНАЧАЛЕ.
Это означает – до всего. До всего множества слов, поглощающих не хуже болотной трясины. До существования бесконечного множества ртов, наружу произносящих слова, внутрь едящих, поглощающих предметы, которые они находят съедобными, возвращающих эти предметы…к началу? Ах, нет, нет, нет. Ибо начало было не таково!
Когда мы научимся слушать хотя бы кого-нибудь, хотя бы себя?
Начало было не таково.
Не было в нем детской пятки с занозой, которую срочно нужно было извлечь, не было стрекоз над дальним лугом, не было набухающего гнилостно-фиолетовыми тучами неба, явно несущего грозу и явственно своими эфирными невидимыми пальцами роющегося в голове, пораженной врожденной метеозависимостью.
Не было в начале метеозависимости. Нечему и не от чего было зависеть.
Не было бревенчатой задней стены сарая, по которой неторопливо ползали жуки-солдатики, дикие тараканы, первыми весной выбиравшиеся из своих тайных зимовищ и собиравшиеся солнечным днем в целые пляжи. Даже надписи, вырезанные старательно и глубоко, основательно, для чего, собственно, их содержание не давало оснований, полностью скрывались под черно-красным усатым месивом насекомых, исстрадавшихся без дневного светила. Ничего этого не было в самом начале.
И разве кто-то, если бы он оказался в начале, мог бы предположить, что именно таким станет сотворяемый мир?
В этой точке не сверкало протуберанцами ослепительно ни одно солнце! Ни одна из волшебно красивых, дивных и неповторимых громадин бесконечного пространства, - галактик, не отправилась еще в свой царственный, неподвластный низким научным расчетам, вечный путь среди недосягаемых, искрящихся всеми цветами еще не существующей радуги, дальних миров, о которых никто не ведает, кроме того, кто их создал.
Никаких туманностей, веретенообразных, крабовидных, овоидных.
Никаких метеоров-метеоритов, долгие тысячеления скитающихся в бесконечных межзвездных пространствах, кардинально меняя свою структуру в жестком излучении голубых гигантов, плавящихся и обращающихся в каплю в яростном кипении финальной и одновременно начальной вспышки сверхновых, меняющих свой полет под действием притяжения многоразличных звездно-планетных систем, разгоняющихся до диких околосветовых скоростей в запутанных спиралях звездных скоплений – и в конце концов достигающих цели своего путешествия.
Они добела раскаляются в верхних слоях атмосферы, ослепительной чертой на мгновение перечеркивают теплую августовскую ночь… они исполняют желание, если успеешь его загадать, пока они чертят свой последний вектор.
Не было их, как и не было пространств, в которых они и поныне скитаются и имеют шанс уничтожить наш мир… если позволит тот, кто его создал.
Никаких черных дыр! В чем?
Как понять, как ощутить нашими чувствами это ничто? С детства каждый постоянно пытается представить собственную смерть – а что? А как? И что же я почувствую? Буду лететь среди звезд? Проплыву белым коридором, целя на свет? И кто меня встретит в конце? Что мы скажем друг другу? И каково будет мне потом переживать бесконечность?
Но еще больше волнует в детстве вопрос: а где я был до рождения, когда меня здесь не было?
То же и с первым мигом, который требуется представить, как старт нашего мира. За миг до него было ничто, а через миг после – стало нечто.
Мрак. Морок. Тьма. Мгла. Тьма темнот. Тьма тьмущая. Тьма мрака. Мрак тьмы. Первотьма, девственная темнота, никогда не знавшая луча света, не знавшая, что есть свет, не знавшая, что есть тьма, ибо она была все – и тьма, и свет, и верх, и низ, и начало, и конец.
И настал миг, когда этой чернильности, непроглядности, косности, тупости, неподвижности, неизменности коснулась воля творца.
Тьма разделена была в единый миг на тьму и свет. Из чрева тьмы был произведен свет, из полного ничто было создано нечто. О, что это был за свет!
Закроем глаза на несколько минут в полном покое. Когда зрение привыкнет к тьме век, подойдем к лампе – и мгновенно распахнем глаза! Так распахнул мир к свету творец. Ослепление, свет пронизывает насквозь, он бьет по глазам.
Так можно ощутить истинное происхождение света, который создан из тьмы: в самой сердцевине света таится также и тьма, самый яркий свет ослепляет не хуже тьмы.
И только в душе человека всегда ясно, как днем видна разница между светом и тьмой, между прямым и кривым, между честным и нечестным, между грешным и праведным.
Мир не защищает светлую природу света от темной природы тьмы. Только человек, только его душа может охранить свет, не дать, чтобы его мать, тьма, поглотила его, извратила его природу, вернула его в косность и неподвижность небытия.
Ведомо было творцу, что он создает. Но и он не удержался от восклицания, когда полный силы, жизни, воли, созидания, первый в истории вселенной, первый в жизни мироздания – влажный?! – луч света ударил во мраке. Каким он был, этот первый луч? Отличался ведь он от первого весеннего солнечного луча, прорывающегося сквозь облака и мгновенно согревающего истомленное долгою зимой сердце – не физическим теплом, отраженным от всех непрозрачных предметов, не яркостью, которая особенно заметна в начале весны. Он скорее светит в душу, дает надежду на скорые перемены, обещает расцвет природы, радость обновления, новую жизнь…
Он так силен, так ярок, свет, что в нем не думаешь о неудачах, не скорбишь о несовершённом или, напротив, о совершённом… не думаешь о быстротекущем времени, о том, что все преходяще, что жизнь проходит особенно быстро, песок засыпает твои следы, и скоро примет в себя отпечатки новых ног.
Свет не дает возможности для подобных размышлений, ему предаешься, весь пронизанный стремлением соединиться разом со всей вселенной, слиться в радостном восхищении со всеми, безо всякого исключения.
Не случайно свет – первое творение, он создан до всего, он первороден, он радостен и могуч. Свет светит во тьме, проницает тьму, он есть радость и надежда человеков.
В тот миг, когда он был создан, тьма было поражена, обожжена, разрезана светом, истыкана его лучами, ее тучное тело распалось, ища укрытия от поражающего света.
Один акт творения породил две сущности, ибо выделив свет из тьмы, творец разбудил и тьму, до той поры удовлетворенную неподвижностью, неизменностью своего бытия-в-небытии.
И вот тьма разбужена, выведена из равновесия, потревожена, ее принудили к переменам. Отныне у тьмы навсегда одно-единственное желание: вернуть мир в исходное состояние. Все свои исполинские силы, невероятную увертливость, хитрость тьма обратит для достижения цели возврата к этой точке – до создания мира.
Ведь свету нужен достойный соперник, ведь миру нужны противостояния, чтобы он выбирал между светом и тьмою, и был свободен благодаря возможности выбрать. Это вечный, неостановимый двигатель для всех изменений, пока мир не закончится, пока творец не решит, что время – небытию.
Так была создана основа всего что движет миром, дуальность.
Теперь стали возможными не только беспечные летние восходы, когда солнце легко выныривает из чуть наморщенной утренним бризом прозрачно бирюзовой поверхности моря – и ослепительным бриллиантом всплывает в ясную синь, щедро расточая живительное тепло, веселя душу. Теперь вечерами, когда усталое дневное светило стремилось уйти под теплую поверхность, чтобы до утра понежиться вдали от глаз, ландшафт украшали длинные бархатно-порфировые тени, густые, мягкие, в которые приятно окунался взгляд, натомленный яркостью бесконечного дня. Теперь стали возможными южные ночи, темные, когда небосвод усыпан разноцветными звездами, выстраивающимися в разнообразные, с детства знакомые узоры созвездий, когда душа человека, глядящего на звезды, точно знает, что это дар бесконечно близкого и недостижимо далекого творца, дар, призванный поддержать, восхитить, насытить душу красотой, дать ощущение музыки и гармонии.
И разве только это стало возможно после разделения света и тьмы?
А рисунки Леонардо, Микельанджело и других? А театр, весь построенный на отделении человека, сидящего в темноте зала, от его обычной жизни, и вовлечения его в дивную мерцающую картинку, созданную на сцене? И другие людские искусства, построенные на смешении света и тьмы?
Это было создано в первый миг.
Свет, увиденный творцом, был прекрасен, и еще прекраснее – на фоне густой тьмы.
И был отделен свет от тьмы, и дал творец им отдельное бытие, назвав свет днем, а тьму – ночью.
Смешав между собою день и ночь, так и эдак, получил он вечер, и утро.
Но первый миг творения мироздания был поистину волшебен, он длился и длился, пока довершался самый первый, но и полный достаточности, основательности и равновесности акт творения.
Сейчас этот миг будет завершен. Он произнесет слово, которым выражает свою волю, в мир войдет еще одна основа и мера – и мир станет совершенным домом, который можно будет наполнять сокровищами, создавать и менять в нем обстановку, приглашать гостей.
Он говорит: день первый.
И происходит чудо. Мир, до этого состоявший из света и тьмы, из гигантского скопища возможностей, столпившихся, сваленных в хаотическую кучу невообразимых масштабов, движений, не ощущавших ничего, кроме помех от иных движений, из одной, красивой, но застывшей в миге творения картины, получает протяженность, без которой он, едва созданный, уже начал задыхаться, но ничего об этой протяженности не представлявший.
Уже полон был мечтами-сущностями свет, зародыши теснились внутри него, рвались быть, рвались изменять новосозданный мир.
И тьма уже полна была своими порождениями, задачей которых было вернуть мир к началу, дать своей матери покой, и самим забыться в ее беспросветном чреве.
И в этот миг – мир обрел время!
Первый день! Это означает, что будет второй, третий, четвертый, двести пятидесятый день!
Это означает, что мир может изменяться. Созданный волею всевышнего, он получил свободу расти, развиваться, набирать силы, увеличиваться, а также – деградировать и умирать.
Ибо все имеет начало и конец.
Как и этот день в истории мироздания.
…И был вечер, и было утро: день первый…

Оберег

jack_pots — Thu, 12 Mar 2009 04:58:15 GMT

Разбуди меня, горлица, на утренней зорьке!
Едва только ясно солнышко вынырнет.
Едва только солнышко подарит мне свет,
Тот, что яснее ясного, правдивее правого.
Даст мне свой жар, душу чистую, правду вышнюю.
Вот оно вынырнет, вот оно выплывет из-за дальних трав,
Вот оно выскочит юлою, выпрыгнет прямо в голубень!
В ту, что глубже самой глубины речной.
Что превыше самой высоты лесной.
И ты, горлица, вырви меня из снов, разбуди.
Я водою ключевою прогоню остатки ночи,
Водою холодною, водою правдивою,
Вода та ведает, что сбылося и что только сбудется.
Я не стану ее рушить рушником с лица.
Я не стану ту воду ладонью стряхивать.
Пусть пройдет до глубины моих надежд да скрытых умыслов.
Гребнем частым, туровым, выскребу свой сон.
Ленту чермну заплету в косу длинную.
Из калитки задней, мимо стражи сонной, выкрадусь.
Я с холма скачусь, припущу бегом, до ельничка.
Обмочу в росе белы ноженьки свои босые.
Пробегу к ручью, за криву ель, мимо кучи мурашкиной.
В самой чаще глухой отыщу трухляву березу, бабкой указану.
Трухляву, да белу, да высоку, да пригожу березищу.
В той березе оставила я тайны четьи на сохранение.
Тайны, напоённы силами тихими, насловленны словами словными.
Словами словными, для недруга не страшными, но смерть несущими.
Я повесила четьи, из осины струганы, в темного дупла закут.
В дальний угол, в темный, облепленный гадами.
Кто наслюнил мои четьи, не знала, не видела.
А нашла, схватила, и рядном укутала.
Кутала четьи, бежала, и все солнцу пеняла.
Ах, как в небе летело, стремилось будто с умыслом.
Словно солнце хотело не дать мне успеть воротитися.
Воротитися прежде, чем за ворота дружина отправится.
Ах, отправится дружина, только пыль повьется.
Только пыль повьется вслед за нею, за дружиною, и за суженым, моим, за ряженым!
Ты, тропинка лесная, лети мне под ноги, вейся лентою.
Ты, седая ель, убери лапы колючи прочь.
Ты, ручей, неси меня скорей, неси течением.
Брызни мне в лицо холодною водицею,
Оберни меня горлицей, белою голубицею, чтоб на холм взлететь, чтоб дружину застать.
Спасибо тебе, что летела, тропинка лесная.
Спасибо, что волосы не хватала, ель седая.
Спасибо, ручей, что нес, спасибо, что птицею обернул.
Вот я, стою перед суженым, мокрый сарафан тереблю.
Смотрю в его ясные очи – не налюбуюся.
Не нарадуюся, что поспела ко времени.
Возьми, сокол мой, четьи, возьми и ни о чем не спрашивай.
Ты бейся с ворогом во всю мочь молодецкую.
Во всю свою силушку ратную.
А когда невмочь тебе станет оборонитися,
Если ворог пристанет к тебе во великоем множестве.
Если день ты бьешься, и неделю, и не осталось другов твоих.
Если поймали тебя в сети подлые и в капканы звериные.
Тогда, любый мой, возьми мои четьюшки.
И разорви медвежью жилку рукой молодецкою.
Разорви жилку рукою бестрепетной – и рассыпь осиновы косточки.
И не быть тебе полоненым злым вражиною.
И не быть победе злого вражины.
И не будет неволи родимой стороночке.
И не быть тебе боле средь людей, суженый мой, ряженый.
А и меня не станет в родной сторонке.
А вместе мы будем до века, ты да я.
Голубем и горлицей, любый. Голубем и горлицей.

Приворотница

jack_pots — Thu, 12 Mar 2009 04:56:54 GMT

Вы укройте-прикройте меня, сумерки, стражи ночи.
Укройте, не дайте прознать-узнать, где лодочка моя.
Лодочка моя, крутобокая, с веслами легкими, скользни в протоку камышовую.
Здравствуй, Синь-озеро, здравствуй, тихая краса, гладкая вода.
Я вот по тихой воде скользну на лебеди-лодочке.
На лебеди-лодочке поплыву к дальнему берегу, в самую гущу верболоза.
А там, в самой гуще верболоза, во мраке ночи-полуночи
Горит на тихой гладкой воде сказочный цвет, бросая отблески.
А не белая то лилия засветилась в гуще веток розовых.
А не желтая кувшинка засияла в укромном укромчике.
То красная как чермь, розовая как червль, яркая, как зоря,
Расцвела на воде приворотница, не простой цвет, заговоренный.
Кто возьмет приворотницу за огненный стебель пекучий,
За пекучий стебель унесет поза Синь-озеро,
Кто вынесет приворотницу в чисто поле, да устроит костер на раздорожии,
Кто не убоится ночных гостей, у костра их накормит-напоит,
Кто не пожалеет приворотницу бросить в пламя, в самый жар,
И при этом имя скажет, имя, кого хочет приворожить,
Так сразу и приворожится, да и никогда не отстанет,
Ни в радости, ни в горести, ни утром, ни ночью, ни на том свете, ни на этом.
Ни на том свете, ни на этом. И прикрой меня, ночь-подруженька,
Помоги мне добыть того, кто сердцу мил.
Помоги мне добраться неузнанной, не захваченной, не подстреленной.
Ни в капкан не пусти, ни в яму ловчую.
А я тебе подарю гостя страшного, тебе отдам его, как добычу легкую.

Вот и Синь-озеро, вот и заросли верболозовы.
Вот и гладка вода, вот и красный цвет, приворотница.
Выноси меня, лодочка, моя легкая, моя быстрая.
Унеси меня к дальнему берегу, на раздорожие.
Разожгу костер, не испугаюсь страшного гостя.
Не испугаюсь его, отдам его ноченьке, отдам, как обещала.
А алую приворотницу, чей злой стебель руку мне сжег до самых до косточек,
Брошу-швырну в самый жар, где и место ей.
И скажу твое имя, единственный, что люб мне и будешь мне суженым.

И сказала имя его, и пришла домой задворочками,
Светало над речкой быстрою, сверкало железо в большой степи.
Возвращалась из похода дружина княжая.
Где-то там и он, мой суженый, мой единственный, мой ряженный.

Ах, то не степь взлетела в полудень!
Ах, то не солнце упало на голову!
Это слово тяжелое в сердце вошло!
Это страшная весть убила меня.
Ах нет, не меня убила злая весть.
Она была про другую смерть.
Мой единственный, мой суженый!
Где найти мне тебя, где ты в поле полег!
Где остались глаза, и руки, и брови вразлет.
Где осталось сердце мое, где же сердце мое?

А темнело быстро в степи, ночь упала, как плат на голову.
Сидела я у костра и ждала, когда он появится.
Ведь он сюда придет, отовсюду его приворотница приведет.
И отныне, вечно, до моей до самой смерти.
Будет со мною мертвое любимого тело.

Спор со Смертью

jack_pots — Thu, 12 Mar 2009 04:54:23 GMT

Не клонися, не клонися, солнышко, к западным воротам.
Дай мне, солнышко, часочек светлый, лишь часочек.
Добегу я до реки до самой, долечу стрелою.
Долечу и огляжу весь луг зеленый. Где моя Звездочка?
Большелобая телочка, справа пятно черное.
А глаза ее с темной поволокою, а на затылке вьется шерстка кольцами.
И на лбу ее – маленькая звездочка.
Ты расскажи мне, ракитничек, поведай, красненький:
Видел ты мою красавицу, со звездочкой во лбу,
Всю белым белую-белую, а справа пятно темное?
Вербы зеленые, поведайте мне, о чем шелестите пугливо вы?
Отчего не кажете мне сторону, куда повели мою Звездочку?
И да кто ж были те люди недобрые, что на чужое позарились, на последнее?
Или, может, и не люди вовсе это сделали, но степные тати злобные?
Говори же, рябина одинокая, говори, не то корни твои вырою,
Не то ствол твой стройный в реку выброшу.
Говори, чует сердце, все ты видела, говори, пожалей мое горюшко!
Как сказала рябина мне правдушку, сказала, не со страху, а с жалости,
Я упала замертво, так напугал меня рассказ рябиновый!
Только толку и проку нет в лежании, поднимайся, спасай свою кровиночку.
И пошла я тихонько в ту сторону, что казали мне кисти рябиновы,
И качали вербы главой кудрявою, и ракитник тыкал прутами алыми.
Стало темным небо над ложбиною.
Сизы дали закрылися туманами.
Попритихли птицы поднебесные.
И вечерний ветер скрылся в ужасе.
Подходила – услыхала голос Звездочки, услыхала голос и рванулася.
Подошла – увидела громаду темную, темную фигуру неведому.
Тут и месяц ясный в небо выпорхнул.
Бросил вниз луч серебряный, сияющий.
Забелела в лунном белом лучике.
Бледная коса в руке фигуры темной и неведомой.
Только бледная коса, остро-острющая,
Да дыра ужасной тьмы под капюшонищем.,
Страх схватил меня в одно мгновение,
И язык застыл во рту, и сердце замерло.
Только голос телки, моей Звездочки
Возвратил дыхание и мужество.
Тут раздался голос ниоткудошний,
Не из-под капюшона, ни из-под земли,
Да и не с неба, не от звезд, ни с месяца.
- Я отдам тебе твою Звездочку, не заберу,
Коли ты отдашь мне то, о чем не ведаешь.
Лишь мгновение малое я думала,
Ни детей, ни мужа, ни родителей, ни родни на свете не имею я.
И не мешкая, согласилася.
В тот же миг, незнаемыми силами, сильными, но отнюдь не добрыми
Очутилась я в родной Чермниге, да и Звездочка моя сопела рядышком.
Побежала к дому, ног не знала и не чуяла.
Мыкалась и спотыкалась телочка.
А я бежала, словно спасалася, аж пока в кого-то не уткнулася.
Подняла глаза – и ошарашилась.
Как же я смогла с тем воем встретиться,
Что когда-то в степняковом приступе отобрал меня у злого печенежища!
Только мысли эти промелькнули в памяти,
Только радость в сердце заструилася,
Как померкло все, и голос давешний зазвучал словами бессердечными:
- Уговор с тобою заключала я, здесь пришла пора ему исполниться.
Смелый воин меч свой из ножен вытянул, но ступить не смог ни одного шага.
Я ужасно, страшно испугалася, ужас меня сковал всю, с головы до пят.
Только сердце вдруг в груди ударило, только сердце мне придало смелости.
Я ступила шаг и стала речь вести:
- Забираешь – забирай, его не знаю я.
Мне всего дороже моя Звездочка.
Я ее, как мало дитятко, высмотрела,
Я ее, словно младенчика, вырастила.
Забирай его, он воин, он всегда готов, чтобы ты взяла его от родины.
Забирай его, ведь если завтра он пойдет в поход,
То и все равно тебе достанется.
Только если заберешь ты воина,
Будешь ты тогда моей должницею.
Я тебе устрою тяжбу-жалобу, притяну тебя к судилищу-рядилищу.
Я хоть сирота, но небезродная, наши Старые за сироту заступятся.
Все им расскажу, как на духу, как истину:
Как украла ты мое последнее, поведаю.
Как стращала сиротину темной ноченькой,
Как обманом ты меня лишила счастия,
Моего единственного отобрать удумала,
Как пришла сюда, не дав мне с ним и слова молвити.
Ты ведь знаешь, над тобою властны Старые,
Есть у них такие силы, что тебе не снилися,
Есть у них помощники, да и заступники,
Враз возьмут тебя в мешок – да на осинушку,
И настанет новый век златой,
Когда смерти не найдется для чермниг,
Сможем вместе мы побыть, друг дружку радовать,
Пока твой мешок на той осине не струхлявится.

Не сказала ничего в ответ костлявая.
Только ухнула, завыла, сгинула.
Много времени с той ночи минуло.
Жив мой воюшко, и наши малы детушки
Очень любят молоко от Звездочки.

курган великого печенега

jack_pots — Thu, 12 Mar 2009 04:52:39 GMT

Почернело небо над великой степью. Скрыло небесное воинство от глаз ясное солнце. Плачет-рыдает великая степь, не мешай, солнце!
Поникли луга, согнулись травы, что выросли выше всадника. Полегли сочные пастбища, спрятались птицы и звери, малые и большие. Плачет-рыдает великая степь, не мешайте, звери, исчезните, птицы!
Пересохли речушки, что весело журчали под конскими копытами, что щедро поили великих и малых рогатых, которые после травяного пира тянутся к воде на закате. Но не видно их рогов, не слышно их мыканья, блеянья, фырканья и хлестких щелчков хвостом. И не являйтесь, степное скотство травное, ни шороха, ни звука! Рыдает-плачет великая степь, скройтесь!
Скройтесь, соколы! Скройтесь, орлы! Прочь, волчьи стаи! Пускай все живое исчезнет, когда великая степь плачет-рыдает, прощается с самым большим печенегом, отцом и защитником всего бессчетного печенежьего роду-племени!
Это он, великий печенег, любил степь, как родную мать и жену, знал, словно пастбище своего детства, уважал, будто предков и управлял жизнью в степи так, словно степь была его тарелкой!
А теперь его нет. Пришло время – и не в бою, не на охоте, не посреди пылающих остовов домов захваченного города, не в драке доброй с кулачными богатырями-батырами…
Умер великий печенег во сне.
И никто на свете не знает, почему.
Но весь мир узнает, весь мир услышит! Завтра, перед тем, как отправится великий печенег в вечное путешествие к богам, шаманы станут в ряд перед всем миром – и прозвучит обвинение убийце в лицо!
Услышь, мир степи, лесов и рек! Созывает вас печенежище, во все земли полетели, поскакали послы. Сбирайтесь, князья, правители, жрецы, старые, дождевики, травники, лесовики, пустынники!
Придите, не медлите, надлежит вам проститься с мертвым великим отцом печенегов, прежде чем поднимется над ним превеликий курган.
И кому-то из вас предстоит отправиться с ним, вечно страдать убийце от рук его жертвы!
Этот курган, насыпанный руками холм высотою до неба, скроет в себе все, что составляло жизнь великого печенега, было его жизнью, помогало его жизни цвести и радовать мать, великую степь.
Закатывается солнце над степью – в огненное море ныряет, шириною на полнеба, алое, алое, алое, алое, словно чермь.
Темнеет травное море, индевеет от седой росы, укрывается в туманах, чтобы остудилось и увлажнилось пересохшее от соли слез лицо великой степи, чтобы промыло ее запухшие глаза, что превратились в крошечные щелки. Темнеет небо, угасает, только на западе оплывает слюдяная кисельная пленка сиреневого цвета.
Но тает и она, исчезая, когда приходит ночь, укутывая все живое и мертвое в мрак и темень, в тишину и недвижность.
Горят во тьме костры, окружая помост с телом великого печенега. Высится помост, угрюмый, черный, недвижный и безмолвный. Спит великий печенег, спит мертвым сном, окутанный дымами.
Тяжел дух собранных шаманами степных трав, ядовитый дым заставляет кашлять до рвоты. Охапки травы сушеной душат костры, сникает пламя и замирает, ибо трава эта не простая, она останавливает движение жизни во всем живом. Ведь невозможно допустить, чтобы рядом с мертвым властителем трепетала и пульсировала живая жизнь! Все живое должно пережить ужас смерти вместе с уходом великого печенега.
Три дня и три ночи шаманы сидят у костров, швыряют в жадный огонь связки сухих трав своими покрученными коричневыми пальцами. Три дня и три ночи шаманы проводят без сна, шипят и шепчут, плетут словесные обереги, просят и молят предков и богов принять великого печенега в сонм. Три дня и три ночи есть у шаманов, чтобы получить от богов и предков подтверждение их милости. Роду надобно воодушевление перед лицом смерти правителя. Ибо род должен идти вперед и нести с собой лучшее из того, что случилось прежде.
Три дня и три ночи выведывают шаманы имя убийцы у мертвого владыки. Молчит великий печенег, его горло, его язык больше не подходят для простой речи. Ему теперь пристойно говорить на языке богов. Бьются шаманы, не должен скрыться от них убийца, новый день откроет его лицо!
Новый день принесет избавление от трудов. Новый день увидит церемонию прощания.
Во время церемонии, перед закатом наступающего дня, шаманы перейдут в небесный род вместе с великим печенегом и его убийцей.
Огни костров скрыли темное лицо матери-степи в ночь накануне дня церемонии. Прибыли званые чужаки. Прибыли соседи. Прибыли союзники. Прибыли враги. Завтра, когда солнце будет в зените, завтра, при свете дня, на виду у рода, чужаки войдут в стан, чтобы преклонить колена перед величием мертвого властителя. Завтра они должны будут отдать дань, которая по праву принадлежит ему, многие годы решавшему, кому жить в степи, а кому умереть.
Но берегитесь, чужаки! Не смейте шататься в темноте вокруг стана, сядьте смирно у костров и ждите рассвета. Нарушитель этого нерушимого закона будет безжалостно убит, а тело его отдадут птицам.
Каждый печенег в раннем детстве, сидя у костра, слышал от стариков правдивую повесть о страшной сече в безлунную ночь. Сталось это в давние времена, когда печенеги прощались с матерью прадеда великого печенега. Сражаться пришлось всему роду, от мала до велика, ведь нарушителем оказался большой отряд половцев. Половецкая дружина отказалась остановиться, повернуть, убрать оружие – и тем определила свою судьбу. Тяжкая битва разразилась тогда в полном мраке новолуния. Род сохранил лицо перед предками, защитил свою честь. И невозможно описать тот ужасный пир, который устроили птицы.
И долго, долго считали своих убитых печенеги, много дней отправляли и отправляли шаманы, новые шаманы, молодые, которые путались в словах и спотыкались от волнения и неумелости, все отправляли караваны погибших в страну предков.
Разве не поэтому так вскинулось великое печенежище и сейчас, когда раздались крики стражи, когда щелкнула первая тетива и раздался первый глухой удар – железо вошло в мясо!
Памятная ужасная ночь повторялась! Неведомый отряд пытался прорваться к погребальному стану великого печенега. И неизвестным бойцам это почти удалось! Уже рычали их кони над средним в ряду шатром, когда в бой включились бойцы из тысячи младшего племянника с дальнего восточного предела. Печенеги отчаянно врубились в чернильно-неразличимый строй чужаков, раздались удары от падения на землю мертвых тел. Бой был решен. Печенеги снова одержали верх, как всегда, когда речь шла об интересах их мертвых сородичей и предков. Нападавший отряд растаял во тьме. Когда рассвело, стража с удивлением увидела, что вместо мертвых тел на траве остались лишь ржавые пятна крови.
О, этот рассвет, это начало последнего дня, это начало новой эпохи в жизни печенежища...
Бледное светило дает свет этому великому дню. Тишина стоит над станом печенег. Молчит великая степь, хранит молчание ветер.
Шатры стана перестроены против обыкновения ставить стан кругом, с шатром великого печенега в центре. Они стоят в два ряда образуя улицу, внутри которой сложены огромные костры, лоснящиеся от жира, готовые загореться. Перед входом в эту улицу, там, куда должны будут прибывать все гости, расположен ряд долбленных корыт, полных воды. В конце прохода, за кострами – большой помост, на котором возлежит великий печенег.
Солнце входило уже в зенит, когда задымились костры, давая сигнал гостям. Цепочки конных и пеших потянулись к началу прохода между шатров.
Гости спешивались, их животных, коней, верблюдов, иногда волов, запряженных в повозки, отводили на пастбище, огороженное неподалеку. Прибывшие чужаки проходили к корытам, их усаживали на высокие верблюжьи седла, женщины и дети снимали с них обувь, обмывали им ноги и обтирали холстом. Гости, оставшиеся босиком, направлялись к помосту. Шли по мягким войлочным подстилкам, овечьим шкурам. Все пространство было затянуто удушливым дымом. Печенеги следили, чтобы каждый гость хоть раз вдохнул ядовитый дым. Кашель душил чужаков, но положено было его сдерживать.
Возле помоста гости останавливались. Теперь нужно было молиться своим богам, так, как требовала вера каждого из чужаков. Здесь нашлись даже небольшие алтари и костры для приношения жертв. Это требовало немалого времени. Но время у великого печенега было теперь в избытке, ибо он прошел свой суетный земной путь, убил всех животных для пищи и ради спасения жизни, своей и единородцев, победил всех врагов, которых ему суждено было победить, да и список его неудач, если таковые случались в жизни великого человека, тоже был закрыт. Властитель с каждой минутой становился все ближе к богам и предкам.
Те чужаки, что уже закончили свои обряды, допускались к помосту, к той его части, где имелась небольшая площадка для подарков великому печенегу. Никому из гостей не хотелось, чтобы мертвый властитель разгневался на кого-нибудь из пришедших, ведь новый масштаб существования великого печенега неизбежно менял избирательность его мести. Теперь за проступок одного человека он мог начать мстить всему племени. Все гости постарались задобрить мертвого правителя печенег.
Подарки особым разнообразием не отличались. В основном чужаки привезли роскошное оружие: мечи разнообразных форм, боевые палицы, щиты, луки со стрелами, дивно оперенными, шеломы, изукрашенные насечками, ножи в турьих рогах, покрытые вязью надписей, обращений к божествам с мольбой о пощаде и помощи в бою, в обороне своего жилища – и захвате вражеского. Кое-кто, например, чермниги, привезли украшения, золотые и серебряные, с добытым в водах их реки жемчугом, тонко сработанные, красивые и прекрасные.
Сами чермниги, бледные, помятые, потерянно глядящие, произвели на печенег тягостное впечатление. Никто из печенежища и без того не сомневался в принадлежности ночного отряда. И не нашелся бы ни один воин, ни одна мать, ни один отец в стане, кто стал бы хоть в чем-нибудь укорять этих воинов за их отчаянную ночную попытку. Никто не хотел, но все должны были присутствовать при сцене последнего прощания с мертвым владыкой, когда за ним в дольнее странствие должны были быть отправлены его слуги, жены, наложницы и невесты.
Покойный был великим правителем, и его сваты неустанно рыскали по великой степи, во всех прилегающих княжествах в поисках девушек, достойных понести от их повелителя. Порядок был заведен раз и на века. Сваты любыми путями добывали намеченную девушку: договаривались, выкупали, похищали. Ее доставляли в стан повелителя. Девушка должна была понравиться маме правителя. Затем назначали день свадебного торжества. После свадьбы новая жена была неразлучна с властителем в течение сорока дней. Затем, если она беременела, то присоединялась к нескольким сотням других жен, образовавших со временем целый стан, другой стан, бабий стан, со своими порядками, законами, предводительницами и изгоями.
Даже мама властителя избегала лишних визитов в этот стан.
И вот, два месяца тому, сваты притащили деву из Чермниги. Ее они не похищали. Князь, ее отец, поддался на уговоры сватов, рассчитывая обменять дочь на дружбу с могучим правителем. С девой не заладилось у мамы великого печенега, у него самого. Нет, она понравилась властителю, она была красива красотою северных полесских болотных колдуний: льняные косы, синие очи. Была она статной и стать ее обещала особенно красивых детей, могучих сынов, красивых дочерей, которые родили бы могучих внуков. Но дева сопротивлялась власти и мужской силе великого печенега. Она вопила, лягалась, рвала зубами плоть всякого, кто неосторожно периближался к ней, постоянно выискивала какие-то щепки, камни, черепки – и с помощью этих нехитрых орудий изуродовала довольно много печенег.
Великий владыка выяснил, что она была влюблена и обручена со своим возлюбленным. Когда ее отец, князь Чермниги, велел ей забыть жениха и отдаться на милость великого печенега, она ослушалась отца, прокляла его, и родную землю обрекла на бесконечные страдания ее сыновей. Она и правителя прокляла, хотя он был к ней добр, обращался мягко и почти не сек своей воловьей плетью. Когда чермнига узнала, что великий печенег мертв, она открыто радовалась, за что мама повелителя приказала ее наказать. Но хуже наказания для молодицы стало известие о ее судьбе, полученное от мамы великого печенега, которая не смогла отказать себе в этом удовольствии – видеть, как непокорная девица помертвела лицом, перстала дышать и упала без движения.
И вот теперь, в этот день, потерявшая все признаки красоты, опухшая от воплей и стенаний молодица должна была последовать за своим великим супругом.
О небеса! О предки! О боги! Вы живете там, наверху, вы знаете, что было и что будет, все вам открыто и все вам подвластно. Смилуйтесь над нами, ведь мы – ваши дети, мы надеемся так прожить свою жизнь, чтобы снова встретиться с вами, после долгой разлуки, пережить которую разве сможем без вашей помощи? Что мы можем без вас, возясь в наших мелочах и ничтожных хлопотах, совершая наши детские подвиги, о которых неможно упоминать перед вашим лицом. Наши дни протекают в бессмысленных раздорах, в погоне за призраками, в постыдных потаканиях нашим слабостям. Как жалко нам в мгновения откровений своей потраченной зря жизни! И только ваша помощь, ваша поддержка возвращает нам мужество идти вперед, совершать ошибки, раскаиваться, обретать крупицы мудрости – и брести на ваш свет, утопая в собственной ничтожности! Только с вами возможно спасение, только отсвет вашей мудрости делает наши дни теплее, справедливее, счастливее. Примите же одного из нас, самого большого печенега, самого достойного, того, который во все дни жизни ложился спать и просыпался с мыслью о нас, его детях, и с мольбой к вам о помощи. Примите его, чтобы дать нам надежду на то, что однажды для каждого из нас, ваших детей, придет время присоединиться к вам, прильнуть к вашим стопам, к вашим коленям. Живите вечно, мы тоскуем и жаждем воссоединения.
Улетела ввысь последняя молитва шаманов.
Последнее прощание с великим печенегом началось с того, что шаманы дружно указали на молодую чермнигу, как на убийцу. Затем они были умерщвлены. За ними последовали слуги, кони, верблюды правителя.
После этого бездетные жены покойного владыки, принаряженные, украшенные драгоценностями, одетые в атласные наряды, были надежно прикованы к помосту великого печенега. Их участь – последовать за супругом живыми.
Молодая дочь князя была прикована прямо к разлагающемуся телу своего покойного супруга. Ее не трогали. Отомстит ей сам владыка. В своем вечном посмертном путешествии он будет вечно мстить своей убийце, и никто не смеет лишить его этого права.
Небольшой отряд чермниг был в этот момент окружен многочисленной стражей. Начальник тысячи сдержанно предупредил чужаков, что они должны оставаться неподвижными и только смотреть, отдавать великому печенегу дань свидетельствования его славы. Угрюмые чермниги повиновались.
После этого начали насыпать курган. Руками рода и гостей были ободраны берега речушки, что протекала рядом со станом. Земля и камни, вынутые из берегов речушки, скрыли от глаз помост, дары, снаряжение, тела спутников и тело самого великого печенега. Огромный холм вырос посреди степи. Большая заводь образовалась в речушке. Скоро польют осенние дожди, помогут наполнить затоку водой, пройдет год, она зарастет осокой и станет убежищем для птиц, зверьков, змей, насекомых.
Заканчивали уже в оранжевом зареве заката. Великий печенег отправился в загробное путешествие. Судя по тому, что вопли и стенания его жен давно уже стихли, его караван ушел далеко.
Вспыхнули огромные костры, начался поминальный пир, и длился пир этот до рассвета, до момента, пока туман не укрыл от глаз пиршественное поле усеянное телами обессилевших гостей и печенег. Туман был густ, прохладен. Чермниги пробирались сквозь него, шли вброд. На лице молодого предводителя этого отряда была мрачная решимость. Еще с вечера выражение его лица вызвало на лице высохшего брата великого печенега, единственного человека в великой степи, знавшего истинную причину смерти властителя, довольную усмешку.
Перед тем, как перевалить через невысокую гряду, чермниги оглянулись. Поле, усеянное остатками пиршества и его участниками, костры, еще дымящие, шатры стана и сам стан – сгинули, все исчезло.
Только вершина высокого кургана высилась из моря тумана.
Прощай, великий печенег! Нами сделано все, что сделать было в наших силах. Нет больше нашей вины в том, что кто-то умер, а мы живем. Теперь мы понимаем, великий, что наша следующая встреча – лишь вопрос короткого времени...

рассказ об огне в огне

jack_pots — Thu, 05 Mar 2009 14:27:31 GMT

Да, более всего на свете вам, чадушки, надобно поучения слушать и благостные слова сердцем впитывать! Но вот беда: неспособны вы внимать поучениям, не дал Бог вам спокойствия и воли к совершенствованию своего слабого духа, который ведь давно уже не знает, где верх и низ, холод и тепло подлинное, где право и лево, где прямо и криво, где краса и уродство, не говоря уже о добре и зле, которые путали иные и мудрецы, не вам чета.
Одна надежда осталась, она коренится в вашем любопытстве к историям, былям и выдумкам. Не пристало уму праведному прогибаться под кривое, но и Господь, благ и человеколюбец, пострадал ради заблудших детей своих, отдав чермь сына за свободу выбора последнего злодея. А и мы, что сможем отдать, отдадим, чай, не выше Творца.
Вот и слушайте повесть об огне в огне. Случилось это в одном граде на нашей земле, еще не крошенной, не рубленной, не куроченной. Не была она тогда Украенной. Но собою – была.

Стоял древний град пред Богом, у земли на виду. Отражался он лицом своим прекрасным в полноводной реке, в часы, когда ветер спал в холодных высях. Белели каменные палаты в объятиях высокой стены. У подножия холма притаились за глухими заборами деревянные дома купцов и ремесленников, охотников и рыбаков.
За спиной города плотной стеной высился край Полесья, ельники которого, сосницы и березняки, болота и дубравы тянулись далеко на юг и на запад. Лес был для города кормильцем и защитником. Бревна для домов, дрова, грибы, ягоды, изобильная дичь, которая давала мясо на стол и шкуры на плечи. Лес давал тепло, сытость и довольство. Город, который назывался Красным, Красавцем, Чермнигой, почитал лес, как отца, отдавал ему часть добычи, защищал его от чужаков.
Детинец стоял на берегу быстрой и легкокрылой реки. Мутная от быстроты, но вкусная и чистая вода в ней была, И всегда река полна была рыбы. Круглый год жители Чермниги брали у реки ее рыбу. Реку они почитали матерью, а также – украинею, укрывицей, ведь никто, кроме чермнигов, не знал секретных бродов, ниже города, и чуть выше места впадения в Десну-укрывицу речушки поменьше, Стрижени, чистой до дна, где в многочисленных заводях пудовыми бревнами выбрасывались в воздух и тяжело обрушивались обратно в прозрачную воду громадные сомы, где не переводилась плотва, куда раз в год заходила на нерест и вовсе диковинная рыба с тонким рыльцем и рядами угловатых выступов вдоль хребта. Этой чудо-рыбой чермниги лакомили своих князей, а крупную икру засаливали и ели от от начала холодов до провесня, поддерживая бодрость духа и тела, отгоняя зимнюю хандру.
Жили у подножия холма также и землепашцы. Они распахивали поля на левом берегу Десны, который был западным украйком Великой Степи. Вековые луга Степи отчаянно сопротивлялись сохе, но уж больно плодородна была земля. Луг отодвигался от берега, а княжеские глаза радовали желтеющие нивы, которые тянулись за небокрай. Левый берег давал в изобилии пшеницы, ржи, ячменя, овса, проса. Огромный княжий огород размещен был в самом лучшем месте, в пойме внутри речной петли, заливаемой каждую весну. Какие корни выращивали княжие огородники! Свекла, белая и красная, а также скотская бурая, огненно-рыжая морковка с тупыми носами, всех мастей и размеров бобы, чечевица и горохи, а также фасоль, борщевая услада, петрушка с пастернаком, чеснок и цибулька, конечно, капуста, а также разные тайные пахучие травки, о которых никто вам никогда не скажет ни слова, ибо строг княжеский запрет на огородные секреты, а наказание одно – смерть.
Славно жили чермниги в своем Красене! Круглый год вертелись, как белки в колесе, но в праздники меда лились рекою, столы ломились от вкуснятины, а воздух звенел от веселого гомона взрослых и детишек.
Где вы теперь, великие чермниги, послушные богу, почтительные князю! Вы не бежали ни мирных, ни ратных трудов, в ваших сердцах жили заботы о родном городе, доме, детях и родителях. Вы подняли над Десной белокаменные стены, ото всех земель прибывали гости полюбоваться Красенем, отведать медов, подивиться золотыми и серебряными, эмалевыми и витыми украшениями, поласкать меха, выбрать вышитые ткани, полюбоваться каменными узорами. Кое-кто надеялся поглядеть на пещеры, вызнать что из легенд, гулявших от края земли до края, правда, а что выдумано. Но эти уходили ни с чем, ведь вы хорошо умели охранять свои тайны.

Что же случилось с вами? Где вы? Куда отправились вы на своих могучих гнедых комонях, увозя жен и детей, унося сокровища и сердце этой земли? С тех пор не проходит день, чтобы холм, река, лес, степь, небо и звезды не вспоминали вас с тоскою глухою...

В то лето было сухо и жарко. Десна обмелела и еле-еле проталкивала свою воду через пересохшее русло. Болота отступили внутрь леса, деревья аж хрустели и сворачивались от жара. Трава Великой Степи порыжела и скорчилась. Князь послал за старыми из окрестных украйков и за дождевиками в лес. В тот день, когда в городе ожидали их прибытие, утро началось при ослепительно пустом небосводе, камни разогрелись добела чуть не с рассвета.
Жнецы отправились на поле затемно.
Не успело солнце толком взойти, как по всему городу разбрехались собаки. Они лаяли оголтело, с пеной, рвались с привязи. Некоторым удалось сорваться – и они бросились прочь из города.
От востока показалось большое облако и налетели птицы, от воробьев до гусей, летели молча и стремительно. От птиц темно стало посреди дня. Некоторые падали на сжатую ниву бездыханными, не выдержав стремительного полета. Жнецы бросились через нижний брод к воротам, в Детинце ударил колокол. Еще не скрылись последние птицы, рыскающие вправо-влево, теряющие последние силы, как люди закричали о темной полосе в степи, на горизонте.
Темная полоса вырастала и закрывала всю степь, все поля, сжатые и несжатые, исчезли под лавиной несущихся животных. Воздух застонал от топота бесчисленного количества копыт и лап, от воплей обезумевшей массы. Стремительно надвинулся край. Нельзя было различить отдельных животных и разглядеть их, настолько весь обезумевший вал был размазан в пространстве и скрыт поднятой пылью. Можно было догадаться, что здесь были все живущие в бесконечных степных просторах травоядные, от зубров до коз, и все хищники, обычно нападающие на пасущиеся стада, от рысей до волчьих стай, и мелкие грызуны, еще не затоптанные в паническом бегстве, различные зайцы, суслики, хорьки и даже мышиные орды. Все живое спасалось бегством из степной бесконечности. Столбы пыли поднялись до небес. Пыли? О нет, резко пахнуло гарью, и стена дыма закрыла восток, отороченная снизу ярко-оранжевой тесьмой огня.
Шел степной пожар.
Чермниги спешно стали готовиться к отражению огненного вала. Неважно, что пожар шел с противоположного берега. Ветер дул с востока, воздух уже был полон искр. Предстояло сражение с атаками пламени.
Тем временем вал бегущих животных достиг берега, не разбирая брода, повалил через реку, благодаря низкому стоянию воды животные легко достигали другого берега, и неслись дальше, огибая холм и дома у его подошвы.
Последними мыши плотным серым ковром потекли мимо города в сторону леса.
Наступила тишина, в которую постепенно вливался гул, идущий с востока.
Чермниги тем временем поливали все деревянные и бревенчатые поверхности водой и вооружались крючьями на длинных шестах.
Кое-кто из горожан благодарил вслух князя за повеление провести огневую межу.
Пожар приближался с огромной скоростью. Вот только что далекие язычки плясали почти что на горизонте – как ах! оказывались уже возле самого берега, а разноцветная степь и желто-зеленые поля стали единого обугленного черного цвета.
Дым заволок все пространство над городом и вокруг него. Не стало чем дышать. Основной пожар достиг Десны – и началось сражение. Теперь чермнигам было не поднять головы. Бдительно следя за полетом пылающих искр, они кричали друг другу, куда летит огонь, бросались к месту, куда прилетали искры, душили их мокрым рядном, растягивали крюками занимающиеся бревна и солому, засыпали огонь песком. У самой реки занялся рыбацкий домишко, вокруг него суетились хозяева, орали, спасали имущество, оттягивали сложенные за домом бревна, увели подальше лодки. За каменную стену на холме искры практически не залетали. Чуть дальше от берега загорелся еще один дом, но его быстро потушили. Люди стали действовать слаженнее. Чувствовалась их уверенность, что город удастся отстоять. Однако, в упорной и кропотливой борьбе с огнем прошел весь день. Только когда солнце склонилось к западу, жар стал опадать, небо расчистилось. Но еще несколько часов продолжалась борьба.
Закончилась и она.
Степной пожар умер.

О земля моя, окрылина, ратное поле и пахучая межа, жаждущая рожать! За что, за чьи грехи покрыла тебя копоть, мокрые тушки околевших птиц и животных, ломаное дреколье, грязная солома, обгорелые куски рядна, перевернутые, расколотые кадушки и бочки со свернутыми обручами! Как утром был красив мой город, красив и прекрасен! Что же! Будет новое утро, господь даст силы, мы возьмемся – и сделаем город краше прежнего. Вот только ночь продремлем, короткую летнюю ночь.

Солнце повишневело, стало аккуратно сползать за деревья. Навстречу ему клубился белесый туман. Воздух застыл, словно бы цельный хрусталь заключил в себя все пространство, от небокрая до небокрая. Тишина... ни дуновения.
Как всегда, прямо перед тем, как юркнет за край земли, солнце стало кокетничать, делая вид, что задумалось в неподвижности: а не остаться ли? В этот миг особенно тихо, лист не дрогнет, пес не почешется. Такая пауза, господи...
Но мгновенно все меняется после этой паузы. Сумерки вмиг сменяет ночь, с небом, засыпанным звездами, с угольно-синими далями мира вокруг. Ночь плывет, сонно распахнув невидящие глаза, посапывая, похрапывая, похрипывая и постанывая. И ее сны пучатся пятнами тьмы на темном фоне неба, закрывая иногда созвездие-другое и давая окружающим знать о своем присутствии.
Этой ночью хлопали в невидимом небе невидимые крылья, посверкивали крошечные красные огоньки, что ли, в глазах? Ухали глухо и хрипло невидимки, хрустел песок под чьей-то тяжестью, налетали в полном безветрии волны зловония, и даже волосы на голове шевелило чье-то зловонное дыхание. И даже не один глаз был заплеван ядучими каплями слюны из невидимой пасти, дававшими о себе знать много дней спустя. Тем, кто выжил...
Только не надо замечать сны ночи. И не давай им знать, что заметил. Прикрой глаза и всхрапни. Ибо затянут они тебя в себя, в ненасытную глубину, в беспросветную тьму тьмы. И сгинешь.
И затихали испуганно. И не дышали. И не сгинули, ни один. Ночью.

Вот уже побледнел восточный край ночи. Весь мир с нетерпением ждал возвращения солнца. Но прежде солнца вдруг явились мириады красных огоньков в степи, они шевелились и приближались к реке. Словно гигантская туча злобно горящих красным мошек, подрагивая, плыла по темной степи. Вот они подтянулись к реке – и перебрались на другой берег.

Многие, многие глаза, широко распахнутые и остекленевшие, застыли неподвижно, загипнотизированные этой надвигающейся волной, неотвратимой, как проливной дождь в чистом поле. Наваждение схлынуло тогда, когда светлячки переправились через реку и когда большинство огоньков вдруг отделилось от земли, плавно взмыло в темное небо – и оттуда вдруг посыпалось на город огненными стрелами.

Призыв к оружию раздался отовсюду. А и было поздно. Поздно! Всей кожей чувствовал это каждый чермнига. Горожане были выжаты борьбой с пожаром, потерями, бессонной ночью – и сил противостоять набегу степняков не было.

Это не значит, что не началась сеча! Конников в войлочных колпачках взяли на копья, били мечами, дубасили кольями. Женщины бросались под ноги их низкорослым мохнатым комоникам, некоторые животные опрокидывались вместе с всадниками – и чермниги рвали их голыми руками. Рубились страшно, рассаживали степняков от шеи. А стрелы все летели, летели из сумрака в широкие спины воев, в грудь их женщин, пронизывали детей, собак, поджигали уцелевшие в пожаре дома. Скоро солнце, поднявшееся над восточным краем неба, с ужасом наблюдало, как невидимым при его свете пламенем, бесшумно и бездымно пожирается город-Красень. Только гремели, звенели мечи да щиты, только утробно выли недобитые псы, только гулко грохотали, обрушиваясь, горящие бревна срубов.
Воины продержались весь день. На закате, когда в живых оставались одноглазый рубака в окровавленной посконке и с топором, зажатым намертво двумя руками, да две молодые девки, одна с вилами, а другая с серпом в руке, степняки окружили их и в упор побили стрелами из луков. После этого они рассыпались по горящему городу, занялись грабежом. Награбив изрядно добра, небольшими группками потянулись они обратно в степь.
За их уходом из прибрежных зарослей сухими и ненавидящими глазами наблюдал мальчик с собакой, зализывавшей рану на задней ноге. Когда последний степняк скрылся в сумерках, собака потащилась вслед за ним в темноту..
Вход в пещеру был завален хворостом. Мальчик принялся растаскивать вязанки, освобождая массивную ляду. Он не торопился. Он знал, где враг. Времени впереди было много. Как и дел для оставшихся в живых горожан, которых он должен был выпустить наружу.

Не радуйся, враг. Пока остался хоть один чермнига, ты в опасности. Если это воин, он найдет тебя и отомстит за поруганный город. Если это девка или баба, то она нарожает мальчиков, которые вырастут и станут твоей погибелью тогда, когда ты о чермнигах и думать забудешь и не будешь готов умереть.
Если же это мальчик, то, скорее всего, он не станет ждать, пока вырастет. Он тайно пойдет за тобой, подкараулит тебя в беспечности и перережет тебе горло.
У тебя нет выхода. Тебе нет спасения. Ты уже умер, как бы далеко не убежал от этого места. Не проси пощады. Ее не будет.